Русалкины сны

I

Вечером камни на берегу моря возвращают жар, накопленный за день. Если лежать на камнях и смотреть на далекий город, силуэты его стеклянных башен мерцают и стекают в море.  Камни отдают свое тепло тому, кто готов его взять. Камням все равно. Здесь, на краю земли, слишком много тепла. Здесь огромное солнце, гораздо больше чем там, на севере. Илайя смотрит за солнцем, оно тонет в море, и раскаленное багрово-оранжевое небо выдыхает облака, скользящие вдоль лезвия синего и багрового. Вдоль среза моря и неба.

Илайя смотрит на море и говорит внутри себя. Сам себе называет то, для чего раньше у него не было слов. Сейчас этих слов тоже нет. Это тревожит Илайю. Он ищет и никак не может найти.

Илайя смотрит, как море меняет цвет. Здесь, под этим огромным солнцем, слишком много цвета. Море никогда не бывает просто синим, таким, как рисовал его Илайя дома. На закате море темное. Не синее и не голубое. У берега светлее и ярче. Утром море — цвета неба. Такого цвета у Илайи нет, но кое-что он все-таки знает:

— Сэ-иэби-тоэ, — говорит Илайя вслух. Это трудное и не совсем точное имя. Но других у Илайи нет. 

Если бы Илайа по-настоящему умел рисовать, ему бы не понадобились слова. Если бы у него были верные слова, ему не нужны были бы краски. Илайя догадывается, что у каждого цвета есть имя. Он бы мог рисовать словами. Но пока у него нет слов. Есть только море. 

— Мо, — говорит Илайя, — Эрэ. 

Дед понимает его. Один только дед понимает его и кивает:

— Да, мы идем на море, мальчик. 

Илайя любит море. Особенно ранним утром или вечером, на закате. Море, огромное солнце, горячие камни и волны. И нет других людей. Ни больших, ни маленьких. Большие люди Илайю не трогают. Делают вид, что его нет. Маленькие люди хуже. Им всегда есть дело до Илайи. Дед с Илайей только подходят к морю, а маленькие люди уже знают. Заранее знают. Он еще ничего не знает о них, а они уже всё знают о нем. С первого дня было так. Всегда.

Маленькие люди как чайки. Только глаза у них разные. Бывают серые и коричневые и еще зеленые. У чаек злые черные глаза. У всех чаек черные глаза. И острые когти. Чайки только притворяются птицами, чтобы подобраться поближе. И рвать клювом, когтями, мерзкими криками. Маленькие люди — тоже чайки. 

Илайя ложится на воду, головой к волнам. Море сегодня спокойно, волн почти нет. Они не сбивают Илайю с ног и даже не плещут в лицо. Уши Илайя держит в воде, ими он слушает, как трутся друг о друга камни. Мелкие камни шелестят, камни крупнее звонко сталкиваются. Камни говорят. У них свои слова, свои песни. Камни не злые, они веселые, подкрадываются незаметно со своими шорохами. Посмеиваются над Илайей. Кажется, что они шепчутся между собой совсем близко, у самого уха. От этого Илайе смешно и тепло. И немного щекотно. 

Уже стемнело и можно смеяться. Маленьких людей нет. Маленькие люди не любят, когда Илайя смеется. Илайя не заходит далеко в воду, ему страшно, когда камни под ногами проваливаются в глубину. Дед говорил, что открывать глаза в воде не нужно, но Илайя иногда это делает. Как сейчас. Потому что там, на дне, что-то зовет Илайю. Звенит и поет особенным образом, не так, как другие камни. Илайя видит его и протягивает руку. Горячий и мягкий. Совсем чуть-чуть мягкий. Все камни под водой прохладные, а этот горячий. Все камни твердые, а этот немножко мягкий. Это живой камень. Илайя сжимает его в руке и смеется. Стоит на коленях у самого берега и смеется, потому что камень такой горячий, такой необыкновенно мягкий и твердый одновременно.

— Что случилось, Илайя? 

Дед улыбается. Большие и маленькие люди ругаются, когда Илайя громко смеется. Иногда плохо говорят о нем. Только дед умеет смеяться вместе с Илайей. 

Илайя хочет рассказать деду про камень, но не спешит. Сначала нужно подержать его мягкость. Надержаться его тепла.

Ночью Илайя видит сон. Он плывет под водой, у самой зеркальной кромки. В отражении он видит себя — сильного. С черной спиной и светло-голубым животом. У него красивые длинные волосы, черные, струящиеся позади него как ручейки в воде. Они тянутся за Илайей и отливают серебром. Аргирофотос. У Илайи есть имя для этого цвета. У него теперь есть бесконечное число имен для каждого цвета моря. Для цвета и света, солнечного и лунного, отраженного от песчаных отмелей или далеких северных ледяных гор. Море дышит черной глубиной, это дыхание словно мягкая ладонь, на которой лежит Илайя. Слышишь? Илайя слышит. Он легко двигает рукой-плавником и стремительным водоворотом соскальзывает с дыхания моря, уходит на глубину. Прохладная вода. Глубже. Из темноты доносится смех и шепот, Илайя всем телом толкает себя вперед и вниз. Вокруг Илайя вьется и касается его светлая гибкая и горячая… невыносимая радость. Все тело Илайи встречает эту радость, гнется и тает от ее прикосновений. Илайя кричит. Его песня серебрится и скользит в толще воды, нанизывая себя на тонкую, пронзительную как игла лунного света песню той, что прижимается к нему своим гладким струящимся телом…

Илайя просыпается. Дед положил ему свою шершавую ладонь на лоб. 

— Плохой сон, мальчик. Это просто сон. Он сейчас пройдет.

Дед не знает. Илайя обязательно расскажет ему. Но потом. Сейчас ему нужно вернуться туда, в прохладную и чистую тьму… сухой и грубый воздух. Такой сухой, что дышать им больно. Илайя кашляет, задыхается кашлем и пытается вдохнуть. 

— Заболел? Ты простыл, мой мальчик? — дед встревожен. 

Илайя вдыхает. Со всхлипом и стоном. Больно. Как раньше он не замечал этого? Воздух — боль. Проходит. 

Дед укутывает Илайю мягким покрывалом, держит свою тяжелую, пахнущую черным хлебом  ладонь на лбу. Все проходит. Илайя спит…

II

— Мо-эрэ

— Да, мальчик, мы идем на море. Как ты себя чувствуешь? Ты приболел ночью, помнишь?

Илайя мотает головой. Сильно. Чтобы дед не подумал, что он болеет. Потому что море ждет. 

 На рассвете море светло голубое, как небо.

— Га-лаа-то-заа-синоо, — Илайя тянет изо всех сил имя которое звучит у него внутри. 

— Что ты сказал, мальчик? 

Дед не понимает. Он иногда не понимает. Не часто. Илайя снова тянет изо всех сил. Чуть громче, чем нужно. Но дед качает головой. Дед не знает этого имени. Илайе жаль, и он идет в море. Ныряет. Раньше он не умел нырять. Только сидел в воде или лежал на волнах у самого берега. А теперь он ныряет и видит камни совсем близко, касается их руками. Вчерашний живой камень остался на берегу. Илайя хранит его в кармане брюк. В том, что закрывается на молнию. Это надежно. 

Кто-то из маленьких людей бросает в Илайю песком. И смеется. Они часто так делают, когда большие люди не видят. Когда дед не видит. Илайя морщится. Песок попал в глаза. Маленькие люди снова бросают песком. Они брызгаются водой, и вместе с водой в лицо Илайи летят песок и мелкие камни. Больно. Раньше Илайя плакал. Сейчас он ныряет, проносится над самыми камнями, мимо ног маленьких людей, дальше, дальше. Он как птица. Как сон. 

Когда Илайя выныривает, дед стоит по колено в воде и кричит, зовет его по имени. Илайя снова ныряет. Он больше не боится темной глубины. Он подводная птица. пПтицы не боятся летать. Илайя выныривает рядом с дедом. Это легко. Почему раньше он так не мог? 

Дед берет Илайю за руку и тянет на берег. Долго объясняет, что нырять опасно. Илайя смеется. Но дед не смеется вместе с ним и уводит Илайю. 

Ночью Илайя снова видит сон. Он быстрый и сильный. Он несется из темной густой толщи воды вверх, мощный хвост толкает его, руки-плавники закручивают вокруг него потоки воды. Свет. Он летит вверх к лунному свету. Он птица, только опирается не на грубый пустой воздух, а на мягкую тяжесть воды. Он видит свое отражение — зеркальное серебро поверхности, и врезается в него. Луна и звезды. Матовая кожа блестит, отражает лунный свет. Илайя кричит. Это счастье движения, азарт скорости, которого он никогда прежде не знал. Сильный и быстрый, он с плеском опускается в воду. Его песня пронзает толщу холодной черноты и спящие сине-белые гиганты вздрагивают, когда Илайя скользит меж их висящих в тишине силуэтов…

— Не бойся, мальчик, просыпайся, — Дед гладит голову Илайи, расправляет жесткие, слипшиеся от пота волосы, — Это просто сон, мальчик, не бойся, я здесь.

Дед думает, что сон напугал Илайю. Илайя сжимает под подушкой живой камень. 

III

На следующее утро море неспокойно. Илайя хочет спуститься на пляж, но дед удерживает его, и они остаются на набережной, за бетонным ограждением. Море штурмует берег, швыряет на каменный парапет пену, грохочет. Море уже не синее. У него есть имя…

— Пэ-этэр-оол, — говорит Илайя. 

— Что ты говоришь, мальчик?

Илайя повторяет медленно и четко, но имя все равно выходит искаженным, не таким, как звучит внутри. Илайя сжимает кулаки. Не плавники. Они плохо слушаются его. Он сжимает их изо всех сил. Нет. Это слабые, непослушные руки. И глупый, неумелый язык во рту.

— Мальчик говорит по-гречески? 

Кто-то из больших людей обращается к деду. Илайя не любит, когда о нем говорят. И дед не любит.

— У мальчика…

— Я понимаю. Мне кажется, он говорит по-гречески: «Πετρόλ». Такого цвета сейчас море. Сине-зеленое. Идет шторм. 

Илайя слышит правильное имя и оборачивается. Дед говорит с другим стариком. Настоящим стариком. Старым даже для деда.  Морщинистым и темно-коричневым, как дерево. Как старые лодки на песке. 

— Т-ии-кии-иа, — произносит непослушное, неумелое горло Илайи. Он редко сам начинает разговор. Но этот старик знает правильные имена. 

Человек-старая-лодка кивает. Медленно проводит рукой по редким седым волосам. 

— Трехволновье. Старое слово. «Τρικυμία». Мальчик прав. Это еще не шторм. Но шторм уже близко.

Человек-старая-лодка смотрит в беспокойное море и говорит:

— Καταιγίδα

— Каи-ии-а, — повторил Илайя. 

— Ты нашел в воде камень, да, мальчик? Горячий камень. 

Илайя сжимает в руке камень. Человек-старая-лодка не заберет его. 

— Люди называют его Русалкин сон, — тихо произносит старик, глядя в беспокойное море. Глаза у него свинцово-синие, холодные и глубокие, спрятанные в морщины под низким лбом, — Камень остынет. Сны уйдут. 

Человек-старая-лодка уходит. Покачиваясь, сгорбившись и заложив за спину костлявые коричневые руки.

Было так, как сказал человек-старая-лодка. Через несколько ночей камень остыл. Стал холодным и тяжелым, как все камни на берегу моря. Сны ушли, и дед больше не сидел рядом с Илайей по ночам, не слушал, как мальчик сжимает кулаки, стискивает зубы и пытается заставить непослушный рот произносить далекие трудные слова. 

Когда поезд уносил Илайю домой, на север, море волновалось. Бирюза отбрасывала медно-пурпурные блики закатного солнца. Путь некоторое время проходил по насыпи вдоль побережья. Илайя прижался к оконному стеклу лицом, влип большими неуклюжими ладонями, растопыренными пальцами. Когда море пропало за деревьями и холмами, Илайя протянул: «Мо-эрэ», — и взглянул на деда свинцово-синими ясными глазами.

-

Цихисдзири 

19.06.26